Темный угол

«Наблюдатель».

Sun, 26 Apr 2009 15:48:44 GMT

Название: «Наблюдатель».
Автор: Maranta.
Бета: Aerdin.
Пейринг: Америка/Россия, Литва.
Рейтинг: R.
Жанр: drama.
Саммари, оно же исторический обоснуй и эпиграф см. ниже.
Дисклеймер: все уже украдено до нас.

Распад СССР сопровождался и деконструкцией символов советской эпохи, включая Родину-Мать. Характерным примером подобной деконструкции стало использование образа с плаката И. Тоидзе в рекламе моющего средства (заметим, что это одновременно явилось и попыткой семиотической перекодировки образа женщины в соответствии с новым типом патриархального дискурса: стиральный порошок вместо текста военной присяги). Более того, двойная ирония здесь связана со словом «чистота», воплощением которого и была Россия-Матушка до того, как быть проданной для рекламы западной корпорации.
<…>
Наконец, мы видим еще один образ: Россия как шлюха; проституция становится метафорой внешней политики страны в 1990-х годах.

О. В. Рябов, «Россия-Матушка»: история визуализации.

Отселившись, наконец, из дома России, Литва себя балует: делает все то, что раньше ему было запрещено. Общается с кем хочет, сам решает, куда пойдет, готовит, что любит сам.
И припоминает приглашение Америки, конечно – то, давешнее, еще до войны. Тот вроде бы не сразу его узнает по встрече, память короткая, девичья, но это не страшно. Все равно ведь дружелюбен, да и прошлым Литву не попрекает.
С Альфредом весело, он любит похвастаться каким-нибудь новым изобретением, зачастую бредовым, и совсем не говорит о делах. И слова «независимость» и «свобода» ему нравятся даже больше, чем Литве – до сих пор не надоели, не наигрался за двести лет; Америка все же совсем мальчишка.
Торис не остается у него на этот раз, но часто приходит помочь с уборкой – дом Америки по-прежнему не знает женской руки, и работы много. Не настолько, как в доме России, конечно, вот уж где множество комнат, в части которых он так и не был ни разу, нежилых и заброшенных, и лабиринты коридоров, где страшно заблудиться, а в доме Америки нет лишних комнат, и можно бродить без карты.
Альфред появляется и уходит всегда неожиданно, он все время куда-то спешит, словно тысячей дел сразу занимается. К нему часто приходят – и такие же, как они, и просто люди; Литва старается не мешать, тихо выполняет свою работу. Америка его почти не теребит, не ищет специально; правда, наткнувшись в кухне или застав за уборкой, задерживается и болтает, болтает – пока не посмотрит на часы и не сбежит по очередным своим делам.

Вот и сейчас вернулся, сильно опоздав к обеду – зря Литва готовил, пришел взъерошенный, довольный, уселся на плетеную корзину для белья и щебечет. Что-то про шаттлы. Литва молча гладит простыни, внимает привычно – кого он только не слушал в своей жизни.
Он очень, очень удивляется, когда Альфред, посмотрев на часы, не срывается, как всегда, с места, а заявляет: «Закругляйся, наверное». И надо же – сам выключает утюг, протянув руку, и встает с корзины с какой-то торжественной миной.
- Хочешь, покажу кое-что? Только это секрет, - Джонс наклоняется и заговорщицки подносит палец к губам. – Никому-никому, ладно?
И, дождавшись от Ториса удивленного кивка, хватает за руку и тащит за собой, вверх по лестнице, по коридору. Мимо рабочего кабинета, к следующей двери. Достает из кармана ключ. Литве отчего-то вспоминается сказка о Синей Бороде; любопытство, оно часто наказуемо – может быть, не стоило соглашаться.
Но поздно, Альфред отпирает двери, и там – ничего страшного, никаких трупов, никаких тебе скелетов в шкафу; просто комнатка навроде малой гостиной. Кресло в углу у окна, журнальный столик и софа – да на западной стене деревянное панно, вырезана сцена не то охоты, не то войны.
- Вот, - говорит Америка, триумфально указывая на стену.
Литва послушно рассматривает панно, совсем не понимая, зачем его сюда притащили – красиво, конечно, но ему тысяча лет, его уже не удивить ни антиквариатом, ни, тем более, современной стилизованной подделкой.
Америка, взмахнув руками, как фокусник, поворачивается и, отсчитав сверху третью фигурку с ружьем, надавливает пальцами – Торис машинально отмечает, что надо будет протереть полировку, – и панно разъезжается, обнажая неглубокую нишу. Вместо задней стенки – темноватое стекло, будто оконце в кабинет Америки. С той стороны, Литва помнит, на стене большое зеркало в золоченой раме – он всегда его на нарциссизм Джонса списывал.
- Это Англия первым придумал, - продолжает тот между тем оживленно, - у меня, правда, так и так камеры понаставлены, но прикольно же! Помнится, оставил я здесь как-то Дика…
Литва слушает вполуха, кивая время от времени. Ему не по себе. У Америки всегда хорошее настроение с тех пор, как распался Советский Союз, но лихорадочное это сегодняшнее оживление вызывает у Ториса не самые лучшие ассоциации.
- Вот, а этот рычажок отключает звукоизоляцию, - Америка скребет ногтем по чуть заметному выступу на стенке ниши. – Это фигня, конечно, жучки все равно стоят, да и тебя становится слышно – но это все Англия, у него в доме стенки цельной нет, везде проходы, тайники, - звонок в дверь обрывает его на полуслове, и Америка быстро поправляет очки, футболку одергивает и идет открывать.
Обернувшись на пороге, подмигивает Литве, прежде чем выйти в прихожую. В замке проворачивается ключ, и удаляются от двери торопливые шаги.

Торису очень, очень не по себе, он уже как натянутая струна, когда в коридоре слышатся шаги двоих и два голоса – и один из них настолько знакомый, что мурашки по коже, и сердце ускоряется, тук-тук-тук. Литва этого голоса лет пять не слышал – минуты, в общем-то, по меркам нации. Он не успел ни забыть, ни отвыкнуть, и сердце не успело.
Что, спрашивается, Альфред задумал? Литва не любит сюрпризов, ему хочется мирной, спокойной жизни, бальзама для истерзанных его нервов. Он бы ушел прямо сейчас, тайком выскользнул из дома Америки, только дверь закрыта снаружи. А панель на стене – открыта, и вряд ли Альфред ее просто так забыл. Подсматривать неприлично, но от скуки и нервозности Литва все-таки смотрит.
На России нет в этот раз плаща или шинели, только синий костюм-пара да неизменный шарф на шее, намотанный, как кольца удава. Брагинский очень спокоен, неправильно спокоен в доме Америки, хотя по своей воле никогда бы не пришел, Литва точно знает. Но Россия болен сейчас, он один остался в доме и даже не удерживал никого особо – может быть, от жара он плохо сейчас соображает, потому и ведет себя так странно. Покорно.
Россия не спорит с Америкой, когда тот начинает убеждать его в чем-то, оживленно жестикулируя. Он не отказывается, когда тот пододвигает к нему какие-то бумаги на подпись. И не реагирует, когда Альфред подходит и, запустив пальцы ему в волосы, оттягивает голову назад, жадно вглядываясь в запрокинутое лицо, равнодушное по-прежнему.
Литва ежится, цепляясь за портьеру. Ему не нравится, впервые не нравится находиться в доме Америки. Ничего особенного, в общем-то, не происходит, у большой политики всегда было две стороны – и вот она, изнанка. Но сам он давно из этой большой политики выбыл, сколько можно со стороны смотреть, как договариваются те, кто сильнее его.
А Россия ведь и сейчас сильнее, и к нему, Торису, уж конечно, не пришел бы предлагать себя, и не стал бы вот так покорно подставлять шею под поцелуи, больше похожие на укусы, сам отмотав два витка шарфа. Ему – не стал бы.
С трудом оторвавшись, облизнув машинально губы, Америка расстегивает на России пиджак, еще не сняв его – рубашку, торопливо, будто ждет, что тот передумает в любой момент. Когда Брагинский сбрасывает с себя его руки и встает, Альфред застывает, он сейчас как ребенок, которого поманили лакомством и вот-вот отберут – но тот не уходит, нет. Снимает пиджак и рубашку – без позерства, как перед сном раздевается, – не глядя бросает в кресло, тянет за язычок молнии на брюках. Все сам. Он ослепительно бледный рядом со смуглым от солярия Альфредом, и нагота его от этого кажется куда более непристойной. Даже соски светлые – Америка не выдерживает, впивается языком и пальцами, жадно, голодно; он сейчас ярко, кукольно красив – загоревшиеся глаза под золотистыми щеточками ресниц, яркие губы, зарумяненные скулы.
Россия слабо хмурится, глядя в потолок; помедлив, опускает ладонь на соломенную макушку, не то успокаивая, не то придерживая. Будто решает что-то для себя – и, решив, запускает руку Альфреду под футболку, пощипывает «кошачье место» между лопаток, царапает легонько. Свободной рукой гладит по ребрам, поощряя, пока тот не находит в себе силы оторваться.
Америка, тяжело дыша, опускается на краешек стола. Расстегнув джинсы, приспускает вместе с бельем; протягивает руки к России, подзывает жестом, тот делает шаг к нему и опускается на колени, одним плавным движением, как большой хищник. Кладет руки Америке на бедра, властно кладет, старой имперской повадкой, чуть нажимает большими пальцами у паха – Альфред над ним вздрагивает, – и Торис щурится машинально, сейчас будет страшно, кровь и выдранные кишки, принудительная кастрация… Но нет, Америка приоткрывает рот в неслышном вздохе, на лице у него поистине безумная усмешка, торжествующая, только Россия этого не видит, вылизывает старательно, в рот пока не забирая. До этого так и не доходит, правда, – Альфред, поспешно подергав за пепельную прядку на затылке, прерывает его через полминуты. Иначе мальчишки надолго не хватило бы, наверняка: Россия – старый любовник Франции и хороший ученик, все-все умеет, даже соблазнять. От Брагинского и сейчас глаз не оторвать, когда он лениво облизывает заалевшие губы, с той же плавностью поднявшись с колен.
Америка, вскочив на ноги, скидывает быстро джинсы, следом трусы, скомкав, отправляет на пол. Он родом из лета, бронзовый от загара, еще по-мальчишески поджарый, рядом с Россией кажется совсем юным. Торопится – у него, наверное, это впервые: большая победа, сильный и умелый любовник, – а Россия не торопится никуда, хоть и у него член налился кровью, яркий как тюльпан. Истерзанные Америкой соски стоят. Тот опять удержаться не может – гладит раскрытой ладонью по груди, по бедру, обойдя Брагинского со спины, кладет руку ему на крестец, пытается хозяйски, а выходит изучающе. Надавливает легонько, и тот понимает – прогнувшись, опускается грудью на стол. Подставляется.
Литва, глядя расширенными глазами, плотно сжимает губы. Он никогда раньше не считал Америку мстительным.
Крупный, тяжелый, Россия нелепо смотрится снизу, не его место. Валуны мышц перекатываются перед кожей, пока он устраивается сколько-то удобней, упершись в столешницу предплечьями. На загривке и ниже, между лопатками, серебрится пушок. Шрамов нет. Ни одного, а Литва ведь помнит, как страшно тот сожжен был в 1812 году, он сам помогал Ивану ожоги смазывать, где тот не дотягивался – на спине, на пояснице. Помнит эту светлую гривку, и как Брагинский сводит лопатки, когда больно – будто крылышки.
Пока Америка его растягивает – спеша, нетерпеливо, они не сдвигаются ничуть, будто навечно в мрамор статуи врезаны. И когда Альфред себя смазывает и, охнув, начинает неловко, неумело втискиваться, Россия только выдыхает и поворачивает голову набок, лицом к Литве, невидяще глядя в стену. Но вдруг хмурится, взгляд становится зрячим и цепким, и скользит, скользит – в пять секунд нашаривает глаза Литвы за зеркалом.
Торис задерживает дыхание, замирает, но нет, ничего страшного не происходит, только лицо у России застывает маской, глаза темнеют. Он, кажется, не замечает даже, как в него вбивается Америка, судорожно стискивая бедра. Смотрит прямо через зеркальное стекло в глаза Литвы, и Торис глаз отвести не может, оцепеневший. Кровь бухает в висках, пульсирует в кончиках пальцев и паху, и не только от страха. Он никогда не думал, что увидит Россию вот таким, никогда не смел думать, с тех пор, как начал ему служить.
Он даже ничего не видит сейчас, кроме глаз России, темных, как жимолость, на бледном лице, но все равно член стоит как литой, и Литва ничего поделать не может, даже пошевелиться. Польша рассказывал ему сказки про василисков, а он не верил, но теперь-то знает, что можно заставить окаменеть просто взглядом. Он, кажется, так и остался бы статуей, или сердце бы не выдержало гонки, но Россия сам отворачивается – вырывает взгляд, как меч из груди, и Торис может наконец вздохнуть, пятится назад-назад, до кресла, глаз не опуская. Отсюда ему Америку уже не видно почти, но Россия будто в рамку заключен, и видно, как он, зажмурившись, прогибается в пояснице, и – неужели все-таки больно ему, не может этого быть…
Литва выдыхает тяжело, со всхлипом, стискивая подлокотники кресла. Ему запретили к себе прикасаться еще в семьдесят пятом, Россия запретил. С тех пор, как он не должен слушаться России, Торис нарушал запрет несколько раз, почти без удовольствия, механически, просто чтобы помнить, что сам по себе теперь. А сейчас Брагинский там, за стеной, и обязательно узнает, со своим слухом звериным, что он непослушен, что он приказов России не помнит даже.
Литва, решившись, опускает руку к ширинке и тянет за язычок молнии, и это один из самых отчаянных поступков в его долгой жизни. Руки дрожат. Он, пожалуй, не посмел бы все-таки, смотри сейчас Россия в его сторону, но Брагинский не смотрит, он отвернулся милосердно, даже глаза закрыл. Может быть, стыдится. Нет, невозможно, конечно: Россия никогда о своих поступках не жалеет; и точно вовсе Литву ни во что не ставит, чтобы стыдиться перед ним.
Но все же от крамольной этой мысли он толкается в кулак быстрее, помимо воли. Надо бы облизнуть ладонь для удобства, только во рту пересохло. Сердце колотится почти болезненно. А там, по другую сторону зеркала, Россия закусывает губы так, что те наливаются кровью; выглядит это гораздо непристойней, чем сам секс, и Литва не может глаз отвести, ласкает себя лихорадочно, почти болезненно, забыв, что хотел доказать, забыв, что всегда так старался не думать о России в такие минуты.
А вспомнив наконец, отрывает взгляд от зеркала, глубоко вдыхает, гладит себя медленнее. Пытается сдерживаться, разглядывая узор на портьерах, изгибы подлокотников, подвески на люстре; но взгляд все равно бегает, и приходится закрыть предательские глаза, во избежание соблазна.
Как же хорошо, что из кабинета совсем ничего не слышно. Россия во время секса хрипло стонет – так, что от низкого звука этого аж протряхивает, Франсис от этого просто с ума сходил, помнится, а Литва, поджав губы, уходил в дальние комнаты, чтобы не видеть, не слышать, и будь прокляты приоткрытые двери.
Сам он никогда в той постели не бывал: адъютант, прислуга, но никогда – постельная грелка, и ему нечего вспомнить, кроме редких, случайных прикосновений, руки на плече, похвалы скупой и этих стонов, от которых не спрятаться было.
Сейчас Торис не слышит ничего, но проклятая память воспроизводит их раз за разом; зажмуривает глаза крепко-накрепко, но все равно в темноте под сомкнутыми веками видит бледный мощный силуэт России, выгнувшийся, со сведенными лопатками, и не может убрать руки, не может остановиться, неможетнеможетнеможет.

Когда дыхание его замедляется, Литва достает из кармана платок, приводит себя в порядок и складывает руки на коленях, как примерный мальчик. Все – не открывая глаз и стараясь даже не прислушиваться к шагам в коридоре. Дышит размеренно и старательно ни о чем не думает.
Альфред приходит через полчаса, после душа, наверное, в свежей мятой футболке и довольный, как сытый кот. Здоровый румянец на скулах, глаза сияют. Сперва он, подойдя к стене, закрывает панель и только потом оборачивается к Литве, с улыбкой такой неправдоподобно дружелюбной, как у дошкольника. Торис честно пытается улыбнуться в ответ, но не очень-то получается.
- Здорово придумано, правда?
Литва кивает, сам не зная, чему отвечает – о зеркале Америка говорит или о собственной авантюре. Впрочем, Альфреду большего ответа и не требуется, он продолжает, просияв острозубой усмешкой:
- Хочешь сам попробовать в следующий раз?
Торис хмурится непонимающе, о чем это Америка, в самом деле; а тот, видимо, за что-то другое его гримасу принимает и уточняет торопливо:
- Я скажу ему глаза завязать, он и не узнает, не волнуйся.
Будто мальчишка, уговаривающий приятеля на шалость.
А Литва не волнуется, он просто в полном замешательстве и не знает, как объяснить, что нет, не сможет он вот так. И дело тут не в страхе даже; просто он взрослый, Литва, ему тысяча лет, и он помнит слово «честь», и «гордость», и «уважение» - и еще множество слов, значения которых Америка не знает пока.
Да и побаивается он тоже, что скрывать: Россия совсем не умеет забывать обид, а ждать – лучше всех на свете. Брагинский непременно отыграется когда-нибудь за сегодняшнее унижение; он пять веков добивался мести Литве когда-то и отплатил ведь с лихвой. Но Америка молод, не знает пока, что такое пятьсот лет, и бояться не умеет, пусть его.
Торис бормочет что-то в ответ вежливым отказом, сам себя не слыша, прощается и уходит, и не помнит, как добирается до дома. Там долго отмокает в ванне, пока вода не остывает и не оседает пена.

Он знает, что поступил в этот раз правильно. Что нельзя подчиняться соблазнам. Что такую подачку от Америки просто не смог бы принять.
Литва точно знает, что принял верное решение и жалеть о нем просто не должен – но все же, все же, все же…

«В частном порядке».

Fri, 17 Apr 2009 15:32:53 GMT

Название: «В частном порядке».
Автор: Maranta.
Пейринг: Россия/Литва.
Рейтинг: PG-13.
Жанр: drama.
Саммари: как говорится, «один садист, другой мазохист – парни нашли друг друга». Один мозгоеб, другой параноик – до секса так и не дойдет.
Дисклеймер: все принадлежит Химаруйе-сенсею, а также современной истории и политике.

Для Kundze_Melna.

Гражданин Российской Федерации Иван Брагинский пересекает границу Литвы третьего мая в 15:47. В частном порядке, не привлекая к себе внимания. Безупречно выправлены документы, один чемоданчик багажа, гостиница в Вильнюсе заранее заказана.
Литва узнает про каждый его шаг. У Литвы паранойя, он слишком долго жил с Россией. У него и научился. Парни из спецотряда – Россия, помнится, своих называл просто «мальчики» - подчиняются ему напрямую, маленькая личная армия. Сугубо конфиденциально: официально Торис Лоринайтис – средней руки чиновник в министерстве обороны.
Он почти уверен – Брагинский знает, что за ним следят. Нет, не почти – уверен: недаром же тот лет тридцать отработал в КГБ, и бог знает где числится теперь. Россия облегчает работу литовским «мальчикам» совсем уж до смешного; он никуда не торопится, по приезде в Вильнюс больше двух часов бродит по улицам, как обычный турист, пялясь на здания Старого города, задерживается в кофейне выпить горячего шоколада. Этого времени более чем достаточно, чтобы оснастить жучками его будущий номер, и не один раз. Этого времени более чем достаточно, чтобы понять, что Брагинский издевается.
Россия всегда любил поиграть в дурачка, и на эту уловку часто покупаются, даже те, кто хорошо его знает.
Литва знает его слишком хорошо.
На закате Россия берет такси и наконец отправляется в гостиницу. В 20:12 делает звонок по черт знает как раздобытому номеру «службы эскорта» и заказывает девушку; брюнетка, миниатюрная, знание русского необязательно. Через две двери от него Литва поджимает губы, не глядя в сторону своих спецов. Шпилька Брагинского предназначается ему, над ним издевка, и очень хочется за нее отплатить.
А он до сих пор не знает, что будет делать, за весь день так и не решил.
Только минут через пятнадцать Торис осознает, что еще вот чуть-чуть, и подъедет проститутка, и придется слушать, как Брагинский занимается сексом, потому что отключить прослушку он не сможет, физически не сможет – паранойя, она до костей въелась, ядовитая, как ртуть. У него в грудной клетке среди органов запрятан настоящий набор алхимика. Целая коллекция кислот, самая крепкая из них – ненависть; медная пластинка страха, щелочь зависти и ревности, и неназываемый кусочек золота, запрятанный надежней всех. Все тщательно заперто, разлито по колбам, чтобы не мешало. Но стекло хрупкое, и вот это ожидание – это будет уже перебор, слишком для его нервов, для его дистиллированной, прирученной ненависти, для всех его отрав.
Потому он отправляет одного из своих «мальчиков» вниз, караулить путану, а сам ступает в медвежью берлогу. Из-за страха иррационального дыхание подтягивает, но он проходит эти шаги все равно. Литва двадцать лет учился не бояться.
Остановившись перед дверью, думает, постучаться или нет; все-таки стучится. Слыша, как приближаются шаги за дверью, глубоко вдыхает, успокаивая нервы. Дверь открывается неторопливо, будто сама провернулась на петлях, но там – он, и он улыбается.
- Вечер добрый, - у Брагинского на лице удивления ни на грош. – Чем обязан? – и пропускает в комнату сразу же, не держит на пороге. Все-таки ждал.
- Я то же самое хотел бы спросить, - Торис старательно спокоен, голос не дрожит. Он научился за эти годы.
- Исключительно в частном порядке. У меня каникулы, - Россия улыбается доброжелательно, глаза блестят, как яркие елочные игрушки. Ломкое стекло. – Я всегда любил Вильно, если помнишь, - он даже не лжет, но это не важно, потому что у России любая фраза, каждое слово – оружие: конечно, Торис помнит. Россию забыть не получается, ни у кого, просто никак. За это Литва ненавидит его особенно сильно.
- Я бы предложил выпить, но жду одного человека, - Россия присаживается на кровать и смотрит на часы демонстративно.
- Я ее отпустил, - голос по-прежнему слушается, ну почти, немного хриплый, но это Литва себе простит.
Россия цокает языком, изображая удивление; в глазах ласковая укоризна. – И как ты собираешься интегрироваться в мировое сообщество с таким отношением к бизнесу?
Послушайте, что он говорит, недавний коммунист. Но конечно, было время переучиться в девяностые, пока подставлял задницу Америке, думает Торис зло.
- Я, в принципе, рад был повидаться, - продолжает Россия вкрадчиво, - но у меня интересные планы на этот вечер. Шли бы вы, господин Лоринайтис… И девчонку верни, что ли, пока далеко не ушла.
Литва сжимает зубы. – Здесь мой дом, - цедит он сдержанно, чувствуя, как начинает подтрясывать. – Уйду, когда захочу.
- Остаешься заменить? – Россия ухмыляется, обнажая зубы, лиловый насмешливый взгляд, он издевается. И это – все, ну распоследняя капля в чаше литовского терпения, сколько можно, а, ты ведь мне больше не хозяин. Литва, метнувшись к нему, бьет – почти без замаха, быстро, и застывает безмолвным памятником собственной храбрости.
Россия от удара даже не отшатывается, но улыбаться перестает, хоть на этом спасибо. Задумчиво потирает щеку, протянув: - А. Ну хорошо, - и влепляет в ответ пощечину, Торис уклониться не успевает. Не как мужчину ударил – как женщину в истерике, очередное оскорбление. Россия давно уже не считает его себе равным.
Этого мало, значит – и Литва чуть было не набрасывается снова, чтобы серьезнее, больнее, чуть было такую глупость не делает; но Россия перехватывает его в движении, ловит за руки и рывком усаживает рядом. Как тисками держит, и взгляд пытается поймать, будто на допросе; не имеешь права больше, пусти! Литва дергается остервенело, как синица в кулаке, выбиваясь из сил, дыхание сбивается; только у России не вырвешься, если сам не захочет отпустить, Торис давно уже знает. Это веками продолжалось, да, но я тебе больше не нужен, правильно, пусти меня, отпусти!
России надоедает, кажется. Быстрым движением Брагинский перехватывает оба его запястья в одну ладонь, с профессиональной ловкостью, а свободную теперь руку поднимает – Литва дергается в ожидании удара – но нет, не бьет, гладит по голове, как ребенка, как звереныша. Он умел быть очень нежным, Россия, двести лет назад. – Ну, тише, тише, - шепчет, опуская на затылок тяжелую ладонь. – Устроил шоу своим пацанам.
- Я велел отключить жучки, - бормочет Литва, приходя в себя, голос сиплый. Уже стыдно за истерику, очень. Теперь его будут еще больше презирать.
- И они тебя послушаются?
- Да, - голос у Ториса сейчас твердый, в своих парнях он уверен. Только в них он сейчас и уверен.
- Умница, - шепчет Россия, странным голосом, так, будто им гордится. Литва от удивления глаза вскидывает, не успевает испугаться в последний момент – Брагинский улыбается, но чуть-чуть, и глаза серьезные, он правда похвалил. Нет сейчас презрения, нет издевки, все-таки нет, и Торис расслабляется от мгновенного облегчения, позволяет ему наконец расслабить хватку, прислонить к себе освободившимися руками. Внутри горячо и спокойно, как после слез, над ухом ровно бьется сердце, так хорошо. Россия гладит его по волосам и по спине, почти к себе прижимая. Сил отодвинуться нет, да и желания в общем тоже. У них уже очень давно не было вот таких тихих минут, Литва думал, никогда больше не будет.
Россия касается его лба губами, очень осторожно, будто проверяя, нет ли жара. Торис выдыхает, не сопротивляясь. Другой поцелуй отмечает скулу, щеку, и он знает, куда ведет дорожка, но не останавливает, это так привычно было когда-то, до болезни и революции, до войн, до репрессий, и даже чуть-чуть после. Столько лет прошло, столько лет, а тело помнит, вот ведь предатель, поддается, все кости становятся мягкие-мягкие, как глина, тело послушное, лепи как захочешь. Там, где его касаются большие эти руки, в крови просыпаются и стучат молоточки, как сотни маленьких сердец. А когда Иван целует наконец его в губы, за ребрами трескается стекло, впиваясь осколками в легкие, и все запертые реактивы смешиваются, кипя; безымянное золото, старательно запрятанное, наливается тяжестью. Торис совсем не может дышать, слишком много сразу; он с трудом обрывает поцелуй, задыхаясь, веки неподъемные и кровь продолжает тарантеллу. Золото, огромный комок, плавится, обволакивая внутренности, стекая туда, где руки России обновляют старые маршруты. Золотой туман, золотой песок разъедает глаза, до слез, мысли золотые и тягучие, как мед; на какое-то мгновение кажется, что мир утонет в золоте, пусть утонет – но тогда ртуть из его костей просыпается, ядовитыми парами поднимается в голову, и проясняет мысли, все проясняет.
У России на лице детское совсем изумление, когда он смотрит, как Литва судорожно отползает назад, не спуская с него полных ужаса глаз. Непонимающе хмурит брови, глядя, как Литва поднимается на ноги и продолжает пятиться, до самой стены. Но тогда он приходит к какому-то решению, видимо, и меняется в лице мгновенно, как в самые страшные годы. Бросает громко, как пощечину: - Да кому ты нужен?!
И Литва увернуться не может, ловит, как удар, он когда-то все умел снести. И ответить тоже не может как всегда, горечь сожгла горло, во рту медный привкус. Россия ведь слов на ветер не бросает, он сказал, у него интересные планы, он спросил «Остаешься заменить?», и ты остался, так ведь, ты-целое вместо части-тебя, вместо суррогата. Он сюда приехал насмехаться, не по делу, в частном порядке, никакой политики, просто поиметь еще раз, без военного даже вторжения, он сказал, «Да кому ты нужен?», слышишь.
Россия растягивает губы в улыбке, жуткой, уродливой гримасой. Видеть это страшно, но зато ясно, что он рассердился, недоволен, он, может быть, теперь больше не приедет. И это хорошо, правильно, настолько легче не видеться. Если бы только можно было никогда.
Россия протягивает руку к двери, повелительным, имперским жестом – вон отсюда – и Литва повинуется с облегчением, сдерживается только, чтоб не бежать, но губы все равно дрожат от обиды. Он такой слабый с Россией, постыдно слабый.
Вылетев в коридор, Торис быстрым шагом, почти бегом бросается за угол. Прислоняется к стене, тяжело дыша. Губы и лицо горят, как обожженные, и в груди режет, больно вдыхать – стекло топорщится, золотой слиток давит. Он проводит по лицу ладонью с силой, стереть прикосновения, но не получается, конечно, болит по-прежнему. От России всегда больно, сколько бы времени ни прошло.
Он спускается к машине, стараясь не навернуться с лестницы. Ноги не держат, и трясет до сих пор. Присев на капот, набирает номер одного из своих «мальчиков», велит не пропускать сегодня никого к Брагинскому, никаких женщин. Литва говорит очень тихо, ровным голосом, он прекрасно себя контролирует. Повесив трубку, садится в машину. Откидывается на спинку сиденья. Включает зажигание.
И тихо воет, вцепившись зубами себе в руку, от беспомощной злости и тоски.

_____
Теперь объяснилово от автора. )
Дело в том, что мы с Kundze_Melna считаем каноном скорее мировую историю и политику, нежели собственно Хеталию. А поскольку Химаруйя-сенсей иногда историю очень перевирает, чувствуем себя оправданными. :)
А современные факты таковы:
1. У Литвы паранойя касательно России. Собственно, не только у Литвы, но это в данном случае неважно.
2. Официальные контакты между Россией и Литвой налажены плоховато – скажем, на уровне премьеров за 20 лет никаких встреч не было. Такое ощущение, что ни одна, ни другая сторона видеть друг друга не желают. )))
3. В экономическом и культурном плане все не так сурово – торговля, туризм, все такие дела; в Новгороде «Дни Литвы проводятся», на Ходынке «Вильнюсский дом» собирались строить.
Но это скорее, эээ… в частном порядке. )))

«Двенадцать месяцев» - "Март".

Tue, 31 Mar 2009 08:49:43 GMT

Название: «Двенадцать месяцев» (цикл драбблов).
Автор: Maranta.
Рейтинг: общий PG-13.
Жанр: общий general, drama.

Март.
Временная ниша – 20 век. Литва, Россия.

Март в России странный – весна по календарю, а больше похож на нормальную европейскую зиму. Мороз, правда, ушел уже, Брагинский выходит без шапки и не мерзнет, но семье не велит, да и не больно-то хочется.
Утром, выходя покормить вернувшихся с зимовки птиц, Литва закутывается старательно, мало ли. Кормушка висит в саду, в нескольких шагах от восточных дверей, и наполнить ее недолго, одна нога здесь, другая там, но Торис за зиму насиделся в четырех стенах, а теперь уже почти тепло. Можно прогуляться по саду – осторожно, не сходя с тропинки; под сугробами прячется талая вода. Ветер теперь влажный, как с моря, только пахнет не солью, а снегом и сеном.
От угла видно западное поле – до самого горизонта только снежная гладь, сероватая, как газетная бумага – мартовское небо над ним по-настоящему синее, ярче глаз Америки. К апрелю все стает, и вынырнут цветы, алые, как советский флаг, одно огромное полотнище, плывущее на ветру...
На плечо опускается тяжелая рука, и Литва вздрагивает невольно. Россия ходит очень тихо, к сожалению – к нему никогда не подготовишься.
- Не холодно тебе? – заговорщически как-то спрашивает Брагинский, пригнувшись – у него вроде бы хорошее настроение, глаза блестят. Литва мотает головой, он правда не замерз, но рука на его плече еще теплее, и Россия не верит. Говорит, выпрямляясь: – Пойдем-ка в дом, - и подталкивает вперед, тяжелой руки не убирая, ведет перед собой. И молчит всю дорогу, ступает беззвучно, так что Торису почти кажется, что он идет один, с охотничьим соколом, вцепившимся в плечо.
Не дойдя до крыльца, Россия останавливается зачем-то под деревом и снимает ладонь с плеча Литвы – сразу становится легко, но зябко.
- Показать тебе фокус? – он улыбается, и ничего за этой улыбкой не прочитаешь, только и остается, что кивнуть в ответ. – Смотри, - Брагинский стягивает перчатки, роняет под ноги, не глядя, и поворачивается к яблоне. Выбрав веточку, ловит в ладони, как птенца и подносит к губам, дыханием отогревая, а пару минут спустя раскрывает ладони – и там весна. Клейкие зеленые листочки, вроде даже смолой пахнуло от них, крошечные. Россия опускает веки, трется щекой о листья осторожно, как большой кот, вдыхает запах – Литва во все глаза смотрит. Очнувшись, Иван открывает глаза и делает шаг в сторону, уступая место.
Торис ловит ветку, касается листьев благоговейно, мизинцем поглаживает, очень осторожно, чтобы не помять. В ответ на тихое: «- Нравится?» выдыхает: «- Да», не замечая, как Россия поднимает перчатки и надевает, и как улыбается у него за спиной горько, в жалобной гримаске морща брови.
Для листьев еще не время, ветка теперь замерзнет к вечеру. Он это знает, а Торис – нет.

«Двенадцать месяцев» - "Ноябрь".

Tue, 10 Mar 2009 18:31:47 GMT

Название: «Двенадцать месяцев» (цикл драбблов).
Автор: Maranta.
Рейтинг: общий PG-13.
Жанр: общий general, drama.

Ноябрь.
Временная ниша – 19 век. Литва, Россия, Генерал Мороз.

Дом России – не дом даже, а настоящий дворец, огромный, с окнами на все стороны света, и парадными дверями с двух торцов. С востока он обсажен садом, где-то дальше – речушка и пруд, а на западе – поле, летом от цветов алое. Они дикие, сами растут, и очень красивые, но Иван почему-то не любит там ходить. Торис прячется в цветах иногда, когда от его взгляда хочется отдохнуть или хоть поглядеть в сторону прежнего дома.
Но сейчас ноябрь уже, поле голое, не спрячешься. Вчера Россия сказал, что приближается Зима, и верно – ночью сад припорошило белым, начисто. Но тонко-тонко, если пройти по снегу – останется цепочка темных следов, будто шрамы; Торис об этом думает, чувствуя, как ноют лопатки.
Это оттого, что холодает, наверное; Иван велел лучше натопить, утром еще, а после обеда вышел – и нет его, часа уже два. И Торис рад от него отдохнуть, конечно, да только странно как-то, даже подозрительно – что же такое Россия делает, что ему видеть не положено. И да, еще и любопытно; вот ведь, не вытравилось из Ториса любопытство, пока его приручали – кнутом и пряником, как дикого звереныша.
Россия будто всю жизнь этим занимается – а ведь так и есть, наверное – и грязной работы не боится вовсе. Сам, помнится, всякий раз спину ему перевязывал, не доверив сестрам. И истязать, и выхаживать – все сам, и, кажется, с одинаковым удовольствием. И ведь получилось, и Россия сам знает, что получилось, иначе бы спиной к Литве не поворачивался и чай носить не доверял, не взял бы к себе в адъютанты.
А может, он это и нарочно, чтобы глаз с Ториса не спускать – в общем-то, очень на Брагинского похоже; но сейчас-то он в таком случае где?
Хорошо, что в этом доме окна на все стороны света – Торис обходит их одно за другим, от двери до двери. На улице снег идет, настоящий, щедрый, не то что ночью, и все следы замело, но это неважно. Россия далеко не уходил, оказывается – вон он, стоит среди яблонь, как мраморный обелиск: неподвижный и весь в снегу уже. Только лицо живое, губы шевелятся – сам с собой разговаривает, что ли? Этого быть не может, Иван не так безумен, как предпочитает казаться; и верно, приглядевшись, Литва понимает вдруг – Россия там не один. Вот тот сумеречный сгусток перед ним – изорванный ветрами плащ, и это не ветка к небу тянется, а острие на древнем шлеме, а лицо под ним – узкое, суровое – не скрыто паром от дыхания. И ясно, зачем вышел Брагинский, с кем он сейчас говорит. Ясно абсолютно, хоть Торис в первый раз его видит – ледяного демона, которому Россия продал душу, или сердце, или другое что-то настолько же важное, отчего теперь у того глаза такие холодные, а иногда – пустые и страшные; отчего тот так терзает своих подчиненных, и сестер, и себя. И почему все стоит на морозе, хотя губы совсем уже белые – и даже улыбается этими губами смерзшимися своему собеседнику, и никуда уходить не собирается.
Торис сам не замечает, как срывается с места – пока не ныряет за двери, как в прорубь. Воздух снаружи ледяной и плотный, вдыхать больно, и он бежит по тропинке эти бесконечные метры, за угол, не дыша. А добежав наконец до Ивана, врезается всем телом – с ног не сбил, нет, куда ему – и вцепляется в шинель накрепко, не оторвешь. И что дальше – ведь не оттащишь под крышу силком, Россия ведь, он сильнее, и прижаться теснее не выйдет, да и много ли тепла от его-то тонкого тела, Торис понимает сам – а только не выбежать было нельзя, не смог бы уже, адъютант.
Но Россия оборачивается наконец – лиловые глаза, белое лицо, весь белый – и Ториса сметает, будто метелью, подхватывает и несет, в распахнутые двери, в тепло, и он наконец делает вдох.
- Зачем вышел, глупый? – близко, почти на ухо; глаза поднимать страшно, но он смотрит: Брагинский любит, чтобы ему в глаза глядели, хоть ты в узел от этого завейся. Торис смотрит, и вздрагивает, конечно: Россия хмурится, брови сдвинул – будто ледовая корка треснула на лице; ресницы от инея оттаивают, влажные, как от слез – ерунда, давно он уже не плачет, это для других. И снег на плечах, на шапке, на рукавах размокает – весна.
- Больше никогда так не делай. Понял? – а пальцы ледяные, даже через перчатки и одежду чувствуется. Ториса самого колотит от озноба, хоть сколько он был там – минуту, меньше? Россия хмурится по-прежнему, убирает руки с его плеч, стягивает перчатки, расстегивает накалившуюся на морозе шинель. За стеной звякает фарфор: готовит чай его умница-сестра. Будет тепло.
- Никогда так не делай, - тихо повторяет Иван, не злится и не улыбается. – Это мое… - и не договаривает, выдыхает только долго-долго и опускает на загривок Торису руку – уже почти теплую, как у живого, нормального человека – и тот думает, подаваясь машинально под ладонь затылком, думает… что бы ни отдал Россия когда-то, точно ведь не душу.

"Союзники"

Tue, 24 Feb 2009 08:45:49 GMT

А пожалуй, буду использовать этот ЖЖ под Хеталию.

Название: «Союзники».
Персонажи: Россия, Англия, Америка, Франция, Китай.
Время: WW 2.
Рейтинг: G.

Воевать с Россией, думает Артур, неприятное занятие; сам он предпочитал чужими руками для этого пользоваться*, и не понимает, отчего так недостало ума Людвигу, как и Францису в свое время.
Воевать в союзе с Россией, впрочем, тоже удовольствия мало.
На встречу для заключения союза тот опаздывает, но входит как ни в чем ни бывало, без стука. «Прошу прощения за задержку – дела»; и не поясняет ничего, и так даже Америке ясно, какие, где да с кем. И проходит к пустому месту, спиной поворачивается – господи; спиной в крови. Отяжелевший от влаги конец шарфа прилип к подолу шинели; спасибо, не капает. Жаль было бы паркет. Сколько ж крови – шарф у России длинный – любой другой бы на ногах не стоял. А Брагинский усаживается как ни в чем ни бывало, улыбается, нелюдь – так, что Англию протряхивает, как от мороза. Людвиг и вправду спятил; его нужно хватать, вязать, учредить опеку.
Альфред смотрит с детским интересом, как Россия подписывает соглашение – господи, сломанными пальцами, ну как так можно – а Артур ерзает на стуле и ждет конца войны как никогда. Вот только не знает, как придется Россию со следа снимать, как им оттаскивать его в конце от Людвига. Чтобы не выпил кровь до капли взамен своей, чтобы не вынул кости – что там еще демоны делают…
Вон и Китай какой-то оберег из рукава выудил – из цельного куска бирюзы выточен**, красота какая; поставил перед собой, бессмертный наш.
А Брагинский всем улыбается фиалковыми глазами напоследок, поднимается, поправляет шарф – сыплются на прекрасный паркет хлопья засохшей крови – и выходит. Не хлопнув дверью, но все равно все вздрагивают; только Францис смотрит вслед ему почти мечтательно, потирая затылок; думает, наверное, что лучше все же на одной стороне, чем против.
В руках Вана трескается статуэтка.

___
* Если не ошибаюсь, при Александре II Англия воевала с Россией руками Турции. «Большая игра», все такое.
** Голубая бирюза защищает от колдовства, сглазов и нечистой силы.

Wed, 03 Dec 2008 07:22:12 GMT

Собственно говоря, этот дневник я держу только для того, чтобы читать френдленту. Обитаю на дайри, все мои фики, переводы и трепотня там.
http://www.diary.ru/~Pallor